00:30

Хочется закрыть глаза, и там, в глубине, за закрытыми глазами, еще раз закрыть глаза. И вот тогда наступит свобода.
Я хочу их всех убить. Взять бы в руки пулемет, и так, чтобы видеть их поганые лица, полные ужаса свиные глазки, видеть, как они наложат в штаны…И чтобы в голове стучало, звенело, грохотало, а гильзы летели бы, со звоном разлетаясь по асфальту. Я ненавижу их. Я хочу растоптать их тела, размазать по асфальту их кровь. Я уничтожу их всех. Всех. Они – ничтожество. Мы и без них справимся. Что-нибудь придумаем. Без их грязных мыслишек, грязных ручонок, грязных поганых глазок. Я хочу слышать хруст ломающихся костей, хочу уничтожить их всех………………….»

00:30

Хочется закрыть глаза, и там, в глубине, за закрытыми глазами, еще раз закрыть глаза. И вот тогда наступит свобода.
Во мне – Москва. Она горит в моих глазах своими огнями тысяч домой, машин и вывесок, она ослепляет меня изнутри, она рвет на части мои чувства автомобильными гудками, она поет мне страшные песни о смерти.

Она – прекрасна.

Я люблю ее. Она гениальна, богата, огромна и жестока. А я люблю красивых и жестоких. Знаешь, для нее существуют только массы. Все вместе – это люди. Толпа. А по отдельности – ничто.

Она не знает и не любит меня. Ей все равно.

Знаешь, она живет и в тебе. Ты уже достаточно много времени провела в этом городе, чтобы заразиться.

Она убьет тебя. Уходи.

Она всегда сначала очаровывает и влюбляет в себя, как влюбила меня и сотни тысяч других. Я знала ее всегда, я здесь родилась и жила всю свою пока еще короткую жизнь. У меня вздрагивает сердце, когда я выглядываю из окна вечером. У бабушки одиннадцатый этаж, и ее видно всю. Она огромна…Она настолько огромна, что мне страшно. Я сразу думаю о своей незначительности, о глупости и ненужности всего происходящего. А мы любим ее. За что?.. Она не поможет. Ей все равно. Сколько разбитых жизней хранит она в своей бездонной памяти? Сколько брошенных женщин искали у нее сочувствия, сидя в темном парке с сигаретой? Сколько потерянных детей заплутали в ее запутанных лабиринтах улиц? Сколько? Нет, ты скажи мне, сколько жизней она погубила!? А я так люблю ее…Я бы прикоснулась к ней, если бы могла. Я бы убила ее, если бы могла прикоснуться. Я бы…


22:03

Хочется закрыть глаза, и там, в глубине, за закрытыми глазами, еще раз закрыть глаза. И вот тогда наступит свобода.


«Снова здравствуй. Я решила больше не ставить чисел, это, думаю, не нужно. Зачем? Я не хочу отслеживать даты своих писем. Мне это ни к чему. Тебе тем более, ты же их не читаешь.

Странное чувство. Как будто я задыхаюсь без тебя. Хочется ощутить в руках твои прекрасные волосы, перебирать их, чувствовать их пряный травяной запах. Хочется держать тебя за руку, нежную, любимую. Хочется видеть твои глаза, лучистые, голубые, прозрачные, как море, как вечность. Хочется утонуть в их теплой глубине. Хочется пересчитать все веснушки у тебя на спине и плечах. Я каждую из них люблю.

Знаешь, бывает, знакомишься с человеком, чувствуешь к нему симпатию, думаешь о нем чаще, чем надо, хочешь снова увидеть…А потом видишь и понимаешь, что либо человека подменили, либо ты просто не рассмотрела его в первый раз. И тебе так обидно, что слезы на глаза наворачиваются. Я знаю, что часто делаю ошибки. Да что уж там, постоянно…Но в одном я точно не ошиблась. В тебе. Моя надежда и отрада. Человек, в котором я ни разу еще не разочаровалась.



Д.


22:02

Хочется закрыть глаза, и там, в глубине, за закрытыми глазами, еще раз закрыть глаза. И вот тогда наступит свобода.
А могло быть и так:

- Я не знаю, зачем ты сюда приехала. Я не вижу смысла в твоих действиях. Нас с тобой ничего не связывает. Уходи.

Или, еще хуже:

- Я не лесбиянка! Я встречаюсь с Адом и люблю его. А ты ведешь себя как идиотка, постоянно пристаешь ко мне, позоришь. Когда тебе было восемь, это можно было понять. Но сейчас тебе шестнадцать. Уходи!

Или:

- Что ты тут делаешь?..

Или:

- Ой, привет, а что ты тут делаешь? Отдыхаешь, да? С родителями, наверное? Ну ладно, у меня дела, извини, что не приглашаю в дом, приятно было тебя увидеть.

А могло быть и вовсе иначе. Ее просто могли убить те два отморозка у аэропорта. Изнасиловать, убить, и бросить в сточную канаву на каком-нибудь заводе. И все, гуд бай, Амстердам, гуд бай, тру лав!

Сейчас Даша думала именно об этом. И, как ей казалось, первые четыре варианта были стократ ужаснее последнего. Да и вообще, как все странно и страшно стало. Что теперь делать? Все стало чужим. Готические картинки одна за одной сменялись в ее воображении. Как хотелось перемотать пленку на восемь лет назад и прожить их совсем по-другому. Как хотелось стать кем-нибудь другим. Или вообще не быть. Или напиться в доску, и забыть обо всем.

Даша сидела на лавке на бульваре и выпускала густой дым в бархатно-черное небо. Огонек от сигареты прыгал во тьме, как шальная звездочка, ненароком упавшая с небосвода. Даша начертила в воздухе какой-то вензель, и на долю секунды в черноте повисла рыжая буква «R». Потом она медленно растворилась в воздухе. Девушка на какое-то мгновение остановила взгляд на том месте, где была буква, а потом со всей силы впечатала горящий окурок себе в ладонь. Ее перекосило от боли, из глаз брызнули слезы. Даша встала и, вздрагивая, побрела куда-то вперед. Скоро она растворилась во влажной темноте бульвара…


14:11

Хочется закрыть глаза, и там, в глубине, за закрытыми глазами, еще раз закрыть глаза. И вот тогда наступит свобода.
«04.10.05.

Снова здравствуй.

Я вижу тебя во сне.

Я просыпаюсь и вижу женщину, сидящую на моей кровати. Я протягиваю к ней руки, и она исчезает. Каждый раз она сидит ко мне спиной, но я все равно знаю, что это ты. Я узнаю тебя, даже мне свяжут руки, завяжут глаза и заставят тебя молчать. Я тебя почувствую.

Я устала рассказывать тебе о своей боли. Мне так не хочется, чтобы ты считала себя ее причиной. Я так не хочу расстраивать тебя, я замыкаюсь в себе, мучаюсь, страдаю…Я заперта в себе, мне не с кем поговорить, меня мучает мысль, что ты меня не поймешь. Мне так пусто, дорогая, так больно и тяжело без тебя. Как будто из моей головы выкачали все и залили туда свинцовую боль. Мне так хочется сделать тебе приятно, увидеть твою смущенную улыбку, лучащиеся глаза…

Я могла бы сделать любую глупость, совершить любое преступление, зная, что это развеселит тебя.

Д».


14:11

Хочется закрыть глаза, и там, в глубине, за закрытыми глазами, еще раз закрыть глаза. И вот тогда наступит свобода.
…Природа умирала. Умирала так, как умирает каждый год. Вместе с ней умирала я. И, как мне казалось, по-настоящему. Разноцветные листья сыпались с чужих деревьев на чужую землю. С каждым порывом ветра они, словно отброшенные взрывом, вновь взмывали вверх, кружась в каком-то адском, безумном танце. Чужое небо было затянуто тучами, и лучики чужого солнца еле-еле пробивались сквозь них. Мы шли по аллее, держась за руки. Каждое ее прикосновение казалось мне электрическим разрядом, пронзающим меня насквозь. Мы никуда не шли, мы ни о чем не говорили. Мы просто шли вместе, разбрасывая сухие листья разноцветным дождем. Сердце стучало у меня в горле, каждый удар сопровождался кровавой пеленой на глазах…Я никак не могла осознать, что это ее родина. Что она всегда здесь жила. Что эти листья не были для нее чужими.

- Скажи, а тебе кажется, что в России все чужое? Небо чужое, солнце чужое, листья?

- Нет.

- А мне вот сейчас кажется.

Мы замолчали и снова пошли молча. Я подумала, если пойдет дождь, ничего не изменится. Мы так и будем брести по мокрым листьям, разгребая их ногами. Чужие листья.

- А я? Я не кажусь тебе чужой? – вдруг спросила она, не глядя на меня.

- Нет.

- Почему? – она посмотрела на меня. Из уголка левого глаза вытекла слеза и поползла по скуле. Она размазала ее и моргнула. Я смотрела на нее, не зная, что ответить. Я вдруг поняла весь ужас своего положения. И всю силу своей к ней любви.

- Потому что я люблю тебя.

Она улыбнулась, и слеза опять вытекла из глаза. Мы опять пошли по аллее. Как же мне хотелось сейчас засыпать ее листьями, взять мольберт и краски, и рисовать ее, одну картину за другой…Рисовать ее глаза, полные тоски и боли, ее приоткрытые губы, пересохшие от волнения, ее пальцы с побелевшими костяшками, ее спутанные волосы, которые она никогда не расчесывает…Ее тоненькие морщинки вокруг глаз…

Солнце выглянуло из-за тучи, отразилось в зеркальном окне дома, и свет ударил нам в глаза. Мы сели на скамейку спиной к солнцу, я закурила. При первой затяжке легкие сжались, и чувство приятной щекотки вкралось в мое тело. Я выпустила дым через обветренные губы, и он голубым облачком растворился во влажном амстердамском воздухе. Она положила голову мне на плечо. И так мы сидели до вечера – женщина и девушка, голландка и русская, рыжая и блондинка, и объединяло нас только одно – мы обе не знали, что делать дальше.


22:20

Хочется закрыть глаза, и там, в глубине, за закрытыми глазами, еще раз закрыть глаза. И вот тогда наступит свобода.
«Привет.

Ты мне, кстати, снова сниться стала. Какая-то горделиво-неприступная, красивая, холодная…Ты смотрела на меня, улыбалась, но в глазах твоих зеркалом стояло равнодушие. А я курила, курила, задыхалась дымом, у меня слезились глаза, а может, я просто плакала.

Знаешь, у тебя даже имя красивое. Рейнера Мария…

Рей-на…Рейна…Р…е…й…н…а…

Как будто выстрел и тишина…

Как будто свет загорелся, задрожал и погас…



Д.»


Хочется закрыть глаза, и там, в глубине, за закрытыми глазами, еще раз закрыть глаза. И вот тогда наступит свобода.
«Я одену тебя в черное платье с воланами, нарисую паутину вокруг твоих глаз, остановлю зрачки, приоткрою твои губы, выбелю лицо и запутаю волосы. Они будут склеенными клоками лежать на твоих обнаженных дрожащих от холода плечах, они как львиная грива будут окружать твое фарфоровое лицо, освещая его своим рыжим сиянием.

Ты будешь стоять, привязанная к мертвому вязу, одна, и на сотни километров вокруг будут тянуться только черные выжженные поля, припорошенные снежной крупой. Снег будет оседать на твоих ресницах и инеем ложиться на волосы. И никого, кто мог бы тебе помочь. Ни единой живой души. Только Ты и я.

Ты откинешь назад голову, рванешься вперед, пытаясь освободиться. Я улыбнусь и выну из-за спины катану. Нет, не бойся, я не причиню тебе боли. Если только самую малость, да и то не сейчас. Я размахнусь и быстрым движением вырежу буквы твоего имени на коре, прямо над твоей головой. Я знаю, ты вздрогнешь, вскинешь голову, увидишь буквы и со стоном признаешь наконец, что я – сумасшедшая.

Ты будешь смотреть в мои глаза долгим, печальным, отчаянным взглядом. А потом на твоих таких не привычных к туши ресницах материализуются серебряные капли слез. Они задержатся там секунду-другую, а потом быстро потекут по щекам. Я подставлю под твой подбородок лезвие катаны одна из них разобьется о него.

А потом я разрежу катаной твое платье. Я превращу его в лохмотья.

Знаешь, я вспомнила, у меня есть еще маленький скальпель. Я возьму твою дрожащую и холодную ладонь и сделаю на ней глубокий разрез. Горячая кровь омоет мои руки. Прости, прости меня за эту вынужденную боль!

Потом я разрежу свою ладонь и соединю порезы. Наконец-то она смешается, наша кровь, она забьет между наших сплетенных пальцев, она будет множеством капель падать на выжженную землю, и на месте каждой упавшей капли будет вырастать розовый куст. Они будут распускаться десятком цветков, которые, словно кровавые всполохи, оплетут твои ноги и намертво привяжут тебя к дереву.

Я отломлю кроваво-красную, бархатную, и вложу ее меж твоих губ. И попрошу тебя спеть мне песню. Я даже открою тебе секрет, сказав, какую именно.

Ты будешь петь «I’m Sorry», голос твой будет дрожать, ты поднимешь взгляд вверх, ища помощи, но увидишь лишь растрескавшееся ветками фиолетовое небо. Где-то между ними, утопая в грозовых тучах, приоткроет свой больной глаз рыжая луна.

Твоя песня будет разноситься над мертвой зоной моей боли и моей любви, она будет множиться, дрожать и звенеть, повторяться снова и снова, в твоих глазах отразится небо, мелькнет отблеск луны, твои руки прижмут мою голову к твоему изрезанному платью, испачкав кровью мои волосы. Твои слезы закапают мне платье, но ты будешь продолжать петь, потому что мы обе будем знать – пути назад нет. Нам некуда возвращаться, любимая, мы сожгли мосты. Нам некого бросать и нечего терять. У меня никогда никого не было, а ты просто не захочешь. Ты будешь плакать и петь. Петь и плакать.

Мои ногти вонзаются в ладони.

Стук сердца не помещается в груди.

Я так люблю тебя, так скучаю, я задыхаюсь без тебя.



Я надену черное платье, нарисую паутину вокруг своих глаз и остановлю зрачки.

Я одна пойду к мертвому вязу.

Я одна уйду туда, откуда нет дороги.

Потому что тебе есть куда возвращаться, есть ради кого жить и есть кого любить.

И тебе незачем впутываться в эту мрачную готическую сказку с плохим концом.



Действительно, не стоит. Держись от меня подальше, любимая.



Л ю б и м а я . . .»




17:43

Хочется закрыть глаза, и там, в глубине, за закрытыми глазами, еще раз закрыть глаза. И вот тогда наступит свобода.
В горле копошился какой-то противный зверек. Он делал больно, возможно, это был еж. Глаза мои оставались сухими, даже слишком сухими, а так хотелось расплакаться. Хотелось броситься к ней, зарыться лицом в ее душистые волосы, пахнущие другой, хорошей, замечательной жизнью. Конечно, в тот момент я этого не понимала, я всего лишь осознавала свои желания, а их первопричины пока были для меня загадкой. Только теперь, оглядываясь назад, я могу с уверенностью сказать, что так оно и было. А зверек в горле все больнее и больнее вцеплялся в меня, дурацкие слезы все никак не шли. А мне, с одной стороны, хотелось, а с другой не хотелось плакать. Потому что я видела, уже тогда, двенадцатилетняя, я понимала, что Андрей хочет меня добить. Он нарочно употреблял обидные слова, вдавался в нелестные подробности произошедшего, и его явно бесило мое молчание. Он требовал от меня оправданий. А мне было так больно, так обидно, что меня обвиняют в том, чего я не делала. С другой стороны, хотелось выпустить из себя эту адскую смесь напряжения, обиды, злости и любви. Одно другому противоречило.

- Так ты хочешь сказать, что это не вы с Тамарой ругаетесь матом, курите на балконе, пьете эту алкогольную дрянь? – он смотрел на меня выжидательно, готовясь к взрыву и своей победе. Но взрыва не последовало. Я смотрела в пол и молчала. Наконец потекли слезы. Без всхлипов, без дерганья спиной, просто потекли и все тут. Они, отрываясь от скул, разбивались о вздувшийся линолеум в зеленую полосочку, который почему-то так хорошо мне запомнился. Рейна встала, взяла с тумбочки салфетки и протянула их мне. Я вытащила одну и вытерла ей лицо. На салфетке остались черные пятна потекшей туши. В двенадцать лет мне казалось, что если краситься – то это надо делать ярко. Очень.

Она села напротив меня, рядом с Андреем, и смотрела на меня глазами, полными немого укора, тоски и обиды. И вот тут я не выдержала. В моем тогда еще маленьком сердце не хватило места переполнявшим меня эмоциям, и они хлынули наружу истерикой. Я закрыла лицо руками, между пальцев капали на пол черные слезы, горло давили такие спазмы, что бедного зверька должно было уже разорвать пополам.

- Ну что? Признаешься? – попытался добить меня Андрей.

- Все. Оставь ее. Уйди, я сама с ней поговорю.

Дверь за моим мучителем захлопнулась, и я тут же бросилась к спасителю. Я обхватила ее за шею, прижалась щекой к ее плечу. Она пахла чем-то таким замечательным, что в прямом смысле сносило крышу. Тогда, конечно, еще не сносило. Сейчас сносит.

Она тоже обняла меня, прижала к себе.

- Ты делала все это, что он говорит? – ее русский опять чуть-чуть ухудшился от волнения. Я помотала головой. Она даже не смотрела на мою белобрысую макушку, уткнувшуюся ей в плечо, она просто почувствовала мое движение. – Ну что коктейль пила Оля, я догадалась, можешь это не рассказывать. И курила, я думаю, тоже Оля.

Я кивнула, и она опять, не отрывая взгляда от неба за окном, это почувствовала.

- Но ты пила, я знаю. Вчера на дискотеке ты очень много веселилась, а потом быстро уснула, прямо на заправленной кровати. Так ты пила? Скажи честно?

- Да – прошептала я чуть слышно. – Я попробовала. Оля говорила, что любой дурак пробовал «Алко», и я ей сказала, что я пробовала. Тога она попросила доказать. Мне пришлось выпить. Только не надо меня в Москву, я не хочу домой. Я правда больше не буду.

- А почему же ты раньше все это не рассказала?

- Я не хотела ему рассказывать. Он только и ждал, чтобы я разрыдалась. Он меня сломать хотел. Не получилось. Это Томку просто сломать, а я не такая.

- А мне тогда почему рассказываешь?

- Потому что я тебя люблю.




17:42

Хочется закрыть глаза, и там, в глубине, за закрытыми глазами, еще раз закрыть глаза. И вот тогда наступит свобода.
«Почему мне всегда кажется, что ты – это что-то эфемерное, прекрасное, но практически не существующее? Почему тебя никогда нет со мной в трудную минуту? В конце каждого лета ты просто растворяешься в какой-то странной фантасмагории взлетных полос и обжигающих воспоминаний о лете. Остается странное чувство, будто бы тебя и не было совсем, будто все, что нас связывало, разорвалось в один миг и исчезло, потеряв всякую связь с реальностью. Лопнуло, словно мыльный пузырь, оказавшись всего-навсего иллюзией. Ты всегда говорила добрые слова, всегда помогала, чем могла, а потом раз – и тебя нет. И никак тебя не найти, ты исчезла, снова исчезла, будто и не было тебя. Знаешь, мы в ответе за тех, кого приручили. И ты в ответе за меня. Ты очень нужна мне, как нужен дым моим легким, как вода моему горлу, как слезы моим глазам. И я задыхаюсь без тебя.

Пожалуйста, ответь.

Д.»


19:34

Хочется закрыть глаза, и там, в глубине, за закрытыми глазами, еще раз закрыть глаза. И вот тогда наступит свобода.
Любовь – это жертвы.

Любовь – это счастье.

Любовь – это боль.

Любовь – это что-то, что живет в тебе, гложет, мучает, он оставляет после себя сладкую, дрожащую в сердце боль.

Любовь – это когда тебе плохо и хорошо одновременно.

Любовь – это слышать твой голос, видеть твои глаза, держать твои руки.

Любовь – это все отдавать тебе.

Любовь – это миллион раз произнести твое имя и не устать.

Любовь – это женщина.

Любовь – это Ты.



19:33

Хочется закрыть глаза, и там, в глубине, за закрытыми глазами, еще раз закрыть глаза. И вот тогда наступит свобода.
«Я сидела и читала какую-то невообразимо глупую, но вместе с тем безумно интересную книжку, читала до пяти утра. А потом села и поняла, что в эту ночь мне уже не заснуть. Я решила спуститься к озеру. Зачем-то взяла с собой плеер.

Оделась, быстро влезла в джинсы, натянула свитер, сунула ноги в кроссовки, и как была, нечесанная и в очках, побежала вниз по тропинке. В ушах у меня надрывались "Ночные Снайперы", дорожка виляла, и в воздухе стояло приятное ощущение утренней свежести.

Время близилось к восходу. Я сбежала с холма, выскочила к берегу и, едва успев затормозить перед водой, остолбенела. Нет, сказать, что это было прекрасно, не сказать ничего!

С двух сторон озеро огибал лес. Дальше он становился все мельче и мельче, а потом и вовсе пропадал, и бледно-голубая вода сливалась с бледно-голубым небом, и казалось, что озеро просто-напросто втекает, впадает в небо. Что оно везде, это озеро, даже на небе. Небо же было разноцветное. За моей спиной оно еще оставалось по ночному фиолетовым, потом, медленно меняя цвет в голубой, становилось розовым, а у горизонта вновь отливало голубым, но уже каким-то светящимся, и оттеняло облака.

Вода была гладкой, как серебряное зеркало и, знаешь, небо отражалось в ней в мельчайших подробностях. Озеро разрезали редкие моторки, после этого низкие волны дорожной разметкой уходили в песок.

Я вдохнула и забыла выдохнуть. Чайка носилась туда-сюда над водой, словно искала пристанище. Я стояла во колено в тумане, он влажно ложился на мои ноги, и я поняла, что прекраснее этого - только Ты.

Господи, Господи, оно светилось! Озеро светилось, светилось ярче, чем твои глаза!!!

Возвращалась домой я с чувством, что весь мир переродился, мне до безумия хотелось взять в руки ручку, голову жгло, я боялась все забыть.

Мне казалось, что все рухнуло, погибло, рассыпалось тысячами осколков, а потом взметнулось и вновь образовалось, заново родилось с чувством полного обновления и перерождения. Вода была обжигающе холодной, я стояла на мостках и мне казалось, что я взорвусь от захлестнувших меня эмоций и чувств и рассыплюсь миллионом дрожащих искр.

Я ПОНЯЛА, ЧТО ЛЮБЛЮ ТЕБЯ»




23:27

Хочется закрыть глаза, и там, в глубине, за закрытыми глазами, еще раз закрыть глаза. И вот тогда наступит свобода.
«По дороге. Я иду по вечной дороге, она широкая, пыльная, и где-то вдалеке сливается с небом. А по обочинам, слева и справа, стоят тоненькие деревья, и ветер рвет их крохотные листики. Листочки взмывают в серое предгрозовое небо и, терзаемые ветром, теряются в нем, словно заблудшие души.

Я иду не одна. Рядом со мной идет еще много людей. И у каждого из них – своя история. Одни идут еле-еле, с трудом передвигая ноги, иные плачут. Кто-то стоит на коленях и молится. А некоторые пробегают весело и беззаботно, срывая на бегу жухлые ромашки.

Под ногами у меня мертвые люди. Они лежат на спинах и в их зеркальных глазах отражается небо. И никто, кроме меня, не замечает их! Люди просто переступают через них и идут дальше, все ближе к небу…

А я вглядываюсь в лицо каждого из них. Вот женщина. В глазах ее застыли слезы, и мне кажется, что ее зрачки чуть дернулись в мою сторону. Она, кажется, смотрит на небо, и в то же время не смотрит никуда. А вот мальчик, который несколько минут назад на моих глазах перешагнул через эту женщину. Мне страшно. Я боюсь в каждом из них узнать тебя.

И вот я вижу тебя – нет, не мертвую. Ты вполне живая, на губах твоих играет эта волшебная улыбка, она же прыгает в глазах…Ты в своем вечном бордовом платье, ты держишь в бледных руках букетик ромашек. Но… Ты не видишь мертвых людей. Вот ты наступила прямо на лицо маленькой нечесаной девочке в длинной зеленой футболке…

И, ты знаешь, кажется я знаю эту девочку…»


23:25

Хочется закрыть глаза, и там, в глубине, за закрытыми глазами, еще раз закрыть глаза. И вот тогда наступит свобода.
«29 августа 2005 года



Дни идут медленно, все происходит так, как и должно происходить. Я учусь, делаю уроки, сплю, гуляю с друзьями. Я живу, каждый день выхожу на улицу, вижу небо, иногда солнце, разных-разных людей. И все хорошо. Все нормально и по-прежнему. Только тебя нет. Ты мне не отвечаешь. Возможно, ты даже не читаешь мои письма. Может быть, не проверяешь ящик. Впрочем, это не важно. Хотя мне всегда говорили: "Надейся на лучшее, но будь готова к худшему". Мне не хочется об этом думать. Просто когда я отправляю тебе письмо, вместе с ним по международной сети уходит к тебе кусочек моего сердца. И я хочу, чтобы ты об этом знала.

Сегодня мы с Людой ходили гулять в Марьинский парк. Там так здорово. Правда, погода была мерзкая, такая отвратительно-гнетущая, и постоянно меня преследовало чувство, что вот-вот что-то случится. К счастью, мое предчувствие не оправдалось.

Каждое утро ты улыбаешься мне со спинки дивана. Каждое утро я просыпаюсь с твоим именем на губах. Я проношу твой образ сквозь каждый прожитый мною день.

Говорят, что глаза – зеркало души. Что в них можно все увидеть. Но почему я вижу в твоих глазах только свое отражение? Почему кроме лучащегося света, там ничего нет?..

Ты так нужна мне.

Я не знаю, как выразить свои чувства, таких слов не существует, их еще не придумали.

Знаешь, мне иногда становится страшно. Те чувства, которые живут во мне, дружбой или даже привязанностью уже не назовешь. А что это тогда? Почему, стоит мне представить себе твои глаза, сердце перескакивает мне в горло?.. Почему когда я думаю о твоих руках с бледной кожей и маленькими ногтями, у меня холодеют ладони?..

Сделай же что-нибудь!

Мне страшно.

Я боюсь.

Хотя, страшно мне бывает только иногда. А обычно чувство любви облагораживает мою жизнь, делает ее красивее, словно раскрашивает черно-белую картинку цветными фломастерами. Так что, грубо говоря, ты помогаешь мне жить.

Спасибо тебе за это.

Зная, что, возможно, ты прочтешь мое письмо, я выхожу из сети спокойной и счастливой. Потому что любовь – пусть даже безответная, она правит человека.

С любовью,

Даша.»


23:25

Хочется закрыть глаза, и там, в глубине, за закрытыми глазами, еще раз закрыть глаза. И вот тогда наступит свобода.
«29 августа 2005 года



Дни идут медленно, все происходит так, как и должно происходить. Я учусь, делаю уроки, сплю, гуляю с друзьями. Я живу, каждый день выхожу на улицу, вижу небо, иногда солнце, разных-разных людей. И все хорошо. Все нормально и по-прежнему. Только тебя нет. Ты мне не отвечаешь. Возможно, ты даже не читаешь мои письма. Может быть, не проверяешь ящик. Впрочем, это не важно. Хотя мне всегда говорили: "Надейся на лучшее, но будь готова к худшему". Мне не хочется об этом думать. Просто когда я отправляю тебе письмо, вместе с ним по международной сети уходит к тебе кусочек моего сердца. И я хочу, чтобы ты об этом знала.

Сегодня мы с Людой ходили гулять в Марьинский парк. Там так здорово. Правда, погода была мерзкая, такая отвратительно-гнетущая, и постоянно меня преследовало чувство, что вот-вот что-то случится. К счастью, мое предчувствие не оправдалось.

Каждое утро ты улыбаешься мне со спинки дивана. Каждое утро я просыпаюсь с твоим именем на губах. Я проношу твой образ сквозь каждый прожитый мною день.

Говорят, что глаза – зеркало души. Что в них можно все увидеть. Но почему я вижу в твоих глазах только свое отражение? Почему кроме лучащегося света, там ничего нет?..

Ты так нужна мне.

Я не знаю, как выразить свои чувства, таких слов не существует, их еще не придумали.

Знаешь, мне иногда становится страшно. Те чувства, которые живут во мне, дружбой или даже привязанностью уже не назовешь. А что это тогда? Почему, стоит мне представить себе твои глаза, сердце перескакивает мне в горло?.. Почему когда я думаю о твоих руках с бледной кожей и маленькими ногтями, у меня холодеют ладони?..

Сделай же что-нибудь!

Мне страшно.

Я боюсь.

Хотя, страшно мне бывает только иногда. А обычно чувство любви облагораживает мою жизнь, делает ее красивее, словно раскрашивает черно-белую картинку цветными фломастерами. Так что, грубо говоря, ты помогаешь мне жить.

Спасибо тебе за это.

Зная, что, возможно, ты прочтешь мое письмо, я выхожу из сети спокойной и счастливой. Потому что любовь – пусть даже безответная, она правит человека.

С любовью,

Даша.»


22:25

Хочется закрыть глаза, и там, в глубине, за закрытыми глазами, еще раз закрыть глаза. И вот тогда наступит свобода.
…В тот день в столовой давали очередную российскую гадость, и Рейне до ужаса не хотелось туда идти. За окном шпарило жестокое обманчиво-холодное солнце средней полосы, а любимая кепка куда-то запропастилась. В расстроенных чувствах Рейна вышла из комнаты и пошла в столовую, дождавшись, пока соберется ее «семья». В «семье» были старшие дети 14 – 16 лет, с которыми работать было адской мукой. Но поскольку Рейна любила детей независимо от их возраста, характера и национальной принадлежности, работать ей было интересно. В каждом ребенке она находила что-то свое, интересное, неповторимое, особенное, и это что-то вытесняло в ее сознании отрицательные качества ребенка. Она любила детей так же сильно, как любила эту странную, заброшенную, диковатую, но до дрожи в голосе красивую страну. Страну, где исполнилось столько ее желаний. Страну, где родилось и было загублено столько талантов. Страну, которая нагло отхватила себе четверть карты мира. Страну, которую никто не смог победить. Она, каждый раз приезжая сюда, почему-то ждала чего-то особенного, замечательного, и каждый раз уезжала ни с чем. И тем не менее она все равно оставалась ей верна. Рейна всегда называла Россию своей второй родиной, на что русские отвечали ей, что ей крупно повезло.

Что-то она задумалась. Она вернулась в реальность только перед дверью столовой, а солнце все шпарило, да и из столовой шел какой-то, не внушающий доверия запах. Она окинула растерянным взглядом толпу, собравшуюся в проеме, и именно в этот момент увидела маленькую девочку. Она стояла в гуще толпы, сжимая в руках голую куклу-барби, и смотрела широко распахнутыми синими глазищами прямо на Рейну. Рейна потом так и не смогла до конца понять, почему обратила на нее внимание тогда. А главное, зачем? Внешне она выглядела обычно для девочки ее возраста - длинная футболка, почти достающая ей до колен, испачканных землей и травой, разорванные шлепки. Длинные, почти до лопаток волосы цвета льна спутанными прядями обрамляли донельзя симпатичное личико. И все. Девочка как девочка. Но глаза! Что-то страшное, не по-детски глубокое и серьезное лежало на дне ее взгляда. Она смотрела прямо, просто, не пытаясь скрыть, что смотрит, не пытаясь объяснить, почему смотрит. Она, казалось, говорила: «Я смотрю на тебя. Если хочешь, подойди.» Рейна смотрела на девочку пару минут, пока рассосалась пробка, а потом подошла к ней и присела на корточки.

- Как тебя зовут? – спросила она ее на хорошем русском.

- Почему ты так странно говоришь? – ответила девочка вопросом на вопрос.

- Я не из России. Я из другой страны, Голландии, знаешь такую?

- Нет. А там хорошо? – девочка не улыбалась. Она спрашивала все на полном серьезе и ждала серьезного ответа.

- Там очень замечательно…

- Бабушка говорила мне, что нельзя говорить «очень замечательно». Но если в твоей стране очень замечательно, я туда поеду и буду там жить. А скажи, я тоже буду такая красивая? – Рейна не поняла в первый момент, о чем вообще идет речь. Она не могла так быстро перескакивать с темы на тему, как делала девочка. Да и русский хромал.

- Как кто?

- Как ты. – Рейна засмеялась.

- Да ты что, какая я красивая! Вот ты красивая. У тебя глаза большие, волосы светлые. Ты будешь гораздо красивее меня.

- Вот и мама говорит, что быть белой – это красиво. А мне ужасно не нравится! Я когда вырасту, покрашу волосы в черный.

- Наверное, просто тебе не нравится то, что есть у тебя. Вот мне, например, никогда не нравилось быть рыжей. А теперь мне кажется, что это даже интересно! – Рейна забыла о том, зачем она сюда пришла. Ей хотелось говорить и говорить с этой странной и умной девочкой, с ней она почему-то чувствовала себя легко.

- Рыжей быть здорово. Это весело. И похоже на Пеппи Длинныйчулок.

- Так как тебя все-таки зовут?

- Даша. А тебя?

- А меня зовут Рейна. Ты в какой «семье»? В самой младшей?

- Да, у Марины и Кирилла. Я живу в сорок восьмой комнате, ты ко мне заходи. Я тебя буду ждать. Расскажешь мне еще что-нибудь про Голландию?



Так Рейна познакомилась со странной девочкой Дашей Ипатовой, которая после этого стала периодически появляться в ее жизни.


18:38

Хочется закрыть глаза, и там, в глубине, за закрытыми глазами, еще раз закрыть глаза. И вот тогда наступит свобода.
«Я регулярно вспоминаю различные случаи из наших совместно проведенных месяцев. Я вспоминаю, как ты злилась на меня, хотя разозлить тебя – это что-то сверхъестественное. Я вспоминаю, как ты ругала меня, как я с тобой спорила, а потом мы плакали друг у друга на плече, обнявшись. А потом пили чай, смеялись, и ты рассказывала мне истории…Ты рассказывала о любви и ее значении, о ее последствиях и самоконтроле. Ты рассказывала, как сама влюблялась, страдала. Я помню, как ты смешно ошибалась в русской грамматике, как забывала значения слов. Я помню, как объясняла тебе, что такое «сушка». Вместо того, чтобы сказать: «это хлебное изделие», я сказала, что это «маленький кружочек, чтобы его грызть». Как мы потом смеялись до рези в животе, и как ты сказала, что «делать еду, о которую можно сломать зуб – это извращение». Мы большой компанией шли по обледенелым тротуарам, поскальзывались, падали, смеялись. У меня замерзли тогда нос и уши, но мы валялись в подмосковных сугробах, орали и пели песни, и было просто хорошо. В полной темноте мы играли в снежки, и казалось, что уже очень поздно, хотя было только семь вечера…

Сейчас мне трудно понять, что заставляло тебя валяться в снегу вместе с девятилетними детьми…

Ты редко приезжаешь зимой. Хотя ты любишь зиму. За что европейка может любить русскую зиму? После вашего мягкого и спокойного климата это – настоящее испытание.

Но ты – любишь.

Ты вообще необычная. Русская зима – это один из способов российской военной обороны. Можно сказать, запатентованное оружие. В 1812 году большая часть французов просто окоченели в лесах и уехали домой, послав войну в таких условиях к черту. А во Вторую Мировую немецкие солдаты, кутаясь в свои бесполезные кожаные пальтишки, грелись в телефонных будках…

А ты…Ты приезжаешь редко, но если приезжаешь, кажется, сама зима рада видеть тебя. Она надевает подвенечное платье, все в блестящих звездах, и замораживает для тебя узорчатым хрусталем все дорожки…»




15:30

Хочется закрыть глаза, и там, в глубине, за закрытыми глазами, еще раз закрыть глаза. И вот тогда наступит свобода.
Есть песни, которые буквально выворачивают наизнанку. Есть такие, что слушаешь и не понимаешь, как человек мог залезть к тебе в душу и прочесть твои чувства. Мне всегда казалось, что когда кого-то любишь, жизнь окрашивается в яркие краски. Это, к сожалению, не совсем так.



Мне было восемь лет, когда я ее впервые увидела…







…Даше было всего восемь лет, когда она впервые увидела эту женщину. Это случилось, кажется, где-то под Рязанью в поселке Солотча, куда приехал на летнюю смену в двадцать один день молодежный центр «Наш Дом». Как потом говорила Даша, ее сразу пронзила мысль об истине. Она моментально поняла, где хорошо, а где плохо. Она увидела мир таким, каким его должен видеть каждый человек. У нее даже возникла тогда ассоциация – как будто свет включили. Этим самым светом же оказалась женщина, ни в коей мере об этом не подозревающая. К тому же Дашенька, милая маленькая девочка с вечно спутанными длинными льняными волосами и огромными голубыми глазищами всегда привлекала к себе внимание. В тот день в столовой давали тушеную курицу с рисом, а за окном, как бешеное, шпарило солнце…


Хочется закрыть глаза, и там, в глубине, за закрытыми глазами, еще раз закрыть глаза. И вот тогда наступит свобода.
Она, видимо, услышала мой голос, поэтому повернулась, и ее беглый взгляд задержался на мне. Она подошла ко мне и, держась своей замечательной ручкой с маленькими ногтями за перила лестницы, спросила как у меня дела. Я сразу поняла, что вовсе не за этим она ко мне подошла. После моих необязательных ответов она спросила, когда я доделаю сетку расписания. Я посмотрела в ее лучистые голубые глаза, и внезапно поняла, что сетка расписания - самая важная вещь в моей жизни. Я ответила:

- Сегодня ночью.

- Ну зачем же ночью? Ночью надо спать. Я же тебя не заставляю. Главное, просто не забудь про нее. Было бы здорово.

Вот так всегда. Она удивительный человек – для нее все хочется делать. И, что интересно, чем больше она отказывается, тем сильнее хочется сделать, чтобы потом увидеть ее радостно-удивленное лицо, раскрывшиеся в улыбке губы, светящиеся в глазах искорки радости и немого укора.

- Я все равно сделаю. – Сказала я одними губами. И в этот момент ее кто-то отвлек. Она отвернулась, что-то кому-то ответила, и пошла вниз по лестнице. Ее рыжая макушка мелькнула еще пару раз среди листвы, а потом совсем пропала. Я стояла, впиваясь руками в перила пролета так сильно, что белели костяшки пальцев. Я никак не могла смириться с тем, что я для нее – одна из многих. Мне хотелось иметь на нее право. Я никак не могу сейчас выразить это по-другому. Наверное, звучит странно. Да и глупо.



Есть песни, которые буквально выворачивают наизнанку. Есть такие, что слушаешь и не понимаешь, как человек мог залезть к тебе в душу и прочесть твои чувства. Мне всегда казалось, что когда кого-то любишь, жизнь окрашивается в яркие краски. Это, к сожалению, не совсем так.



Мне было восемь лет, когда я ее впервые увидела…








Хочется закрыть глаза, и там, в глубине, за закрытыми глазами, еще раз закрыть глаза. И вот тогда наступит свобода.
Так мало с кем можно поделиться чувствами. Теперь буду делиться с вами - безликими интерактивными собеседниками. Буду только потому, что знаю - я для вас - такая же безликая. Я живу под стеклянным колпаком, мне словно связали руки. А с вами я буду искренна, как давно уже ни с кем не бывала. Просто надоело держать все в переполненном, лопающемся сердце. Не люблю насилия. Особенно над собой...

Что ж - примите меня, современного призрака великой Эвиты Перон, ее бледную копию.